Неточные совпадения
Впрочем, обе дамы нельзя сказать чтобы имели в своей натуре потребность наносить неприятность, и вообще в характерах их ничего не было злого, а так, нечувствительно, в разговоре
рождалось само собою маленькое желание кольнуть друг друга; просто одна другой из небольшого наслаждения при случае всунет иное
живое словцо: вот, мол, тебе! на, возьми, съешь!
В этом плане была допущена небольшая ошибка: Артур Грэй
родился с
живой душой, совершенно несклонной продолжать линию фамильного начертания.
Мне казалось, что любопытство у них не
рождается от досуга, как, например, у нас; оно не есть тоже
живая черта характера, как у французов, не выражает жажды знания, а просто — холодное сознание, что то или другое полезно, а потому и должно быть осмотрено.
Понятий абсолютно антиидейных и внесофийных нет и быть не может, ex nihilo nihil fit [Из ничего не происходит ничего (лат.).], и даже пустейшие и ничтожнейшие или ложные понятия суть паразиты, вырастающие на
живом древе идей; но также не может быть и понятий вполне и безусловно софийных, ибо понятия
рождаются из дискурсивного мышления, которое соответствует раздробленному состоянию мира, сотканного из бытия и небытия, и подлинно софийная идея не есть уже понятие мышления, но выходит за пределы разума (о чем ниже).
А тут мучительное беспокойство —
родится ли он
живым или нет? Столько несчастных случаев. Доктор улыбается на вопросы — «он ничего не смыслит или не хочет говорить»; от посторонних все еще скрыто; не у кого спросить — да и совестно.
Мне кажется, что Пий IX и конклав очень последовательно объявили неестественное или, по их, незапятнанное зачатие богородицы. Мария, рожденная, как мы с вами, естественно заступается за людей, сочувствует нам; в ней прокралось
живое примирение плоти и духа в религию. Если и она не по-людски
родилась, между ней и нами нет ничего общего, ей не будет нас жаль, плоть еще раз проклята; церковь еще нужнее для спасения.
Страх
родился среди них, сковал им крепкие руки, ужас родили женщины плачем над трупами умерших от смрада и над судьбой скованных страхом
живых, — и трусливые слова стали слышны в лесу, сначала робкие и тихие, а потом всё громче и громче…
И в таком селении все было неизмеримо культурнее, чем у нас, в России. Поражала зажиточность крестьян, общая грамотность,
живое чувство своего национального достоинства. Когда показалась процессия к дому, где
родился Гус, мы любовались целой кавалькадой молодых парней и шествием девушек в белом — и все это были крестьяне и крестьянки.
Поклонник Баха и Генделя, знаток своего дела, одаренный
живым воображением и той смелостью мысли, которая доступна одному германскому племени, Лемм со временем — кто знает? — стал бы в ряду великих композиторов своей родины, если б жизнь иначе его повела; но не под счастливой звездой он
родился!
Римский мудрец Сенека говорил, что всё, что мы видим, всё
живое, всё это — одно тело: мы все, как руки, ноги, желудок, кости, — члены этого тела. Мы все одинаково
родились, все мы одинаково желаем себе добра, все мы знаем, что нам лучше помогать друг другу, чем губить друг друга, и во всех нас заложена одна и та же любовь друг к другу. Мы, как камни, сложены в такой свод, что все сейчас же погибнем, если не будем поддерживать друг друга.
Худ ли, хорош ли я, но во мне есть желание
живой деятельности; я не
родился сидеть сложа руки.
Последняя Муха готова была совсем умереть с отчаяния, как случилось нечто совершенно особенное. Она, по обыкновению, сидела в своем уголке и сердилась, как вдруг слышит: ж-ж-жж!.. Сначала она не поверила собственным ушам, а подумала, что ее кто-нибудь обманывает. А потом… Боже, что это было!.. Мимо нее пролетела настоящая
живая мушка, еще совсем молоденькая. Она только что успела
родиться и радовалась.
У Татьяны почти каждый год
рождался ребенок, но, на ее счастье, дети больше умирали, и в
живых оставалось всего шесть человек, причем дочь старшая, Окся, заневестилась давно.
— Стало быть, должен он знать — откуда явился и как? Душа, сказано, бессмертна — она всегда была… ага? Не то надо знать, как ты
родился, а как понял, что живёшь?
Родился ты
живой, — ну, а когда жив стал? В утробе матерней? Хорошо! А почему ты не помнишь не только того, как до родов жил, и опосля, лет до пяти, ничего не знаешь? И если душа, — то где она в тебя входит? Ну-ка?
Но опять и опять следует подчеркнуть: голоса эти призывают не к добру. К
живой жизни они зовут, к полному, целостному обнаружению жизни, и обнаружение это довлеет само себе, в самом себе несет свою цель, — оно бесцельно. Из
живой же жизни — именно потому, что она —
живая жизнь, — само собою
родится благо, сама собою встает цель. «Каждая личность, — говорит Толстой в «Войне и мире», — носит в самой себе свои цели и между тем носит их для того, чтобы служить недоступным человеку целям общим».
«Добро», которое тут проявляет Наташа, уж, конечно, не отрицается
живою жизнью. Напротив, оно есть именно сама
живая жизнь. И именно поэтому дико даже подумать, что душа Наташи живет — добром. Каким добром?! Наташа жизнью живет, а не добром; добро так же свободно и необходимо
родится у нее из жизни, как
родятся ее песни и радость. И вот то самое, что у Вареньки является вялым без запаха цветком, превращается в цветок свежий и душистый, как только что сорванный в лесу ландыш.
Мы — мертворожденные, да и рождаемся-то, давно уж, не от
живых отцов, и это нам все более нравится.
Так говорят не только люди, которые, по несчастию,
родились и выросли безвыездно в городе, под влиянием искусственных понятий и направлений, никогда не
живали в деревне, никогда не слыхивали о простых склонностях сельских жителей и почти не имеют никакого понятия об охотах; нет, так говорят сами охотники — только до других родов охоты.
В селе Кладенце «господа» не
живали, народ был оброчный; кроме рекрутчины, почти ни на чем и не сказывался произвол вотчинной власти; всем орудовал мир; да и
родился он, когда все село перешло уже в временнообязанное состояние.
Иной кричал: «
Родился мальчик с саженной бородой!» Другой: «Упала с неба звезда бородатая!» Кто: «Нашли урода,
живую голову с бородою!» И не укласть от Москвы до Цареграда всех диковинок, которые выдавали о бороде!
— Горожане! братия! — начала снова Марфа. — Время наступает, отныне я забываю, что я
родилась женщиной; прочь эти волосы, чтобы они не напоминали мне этого; голова моя просит шлема, а рука меча; окуйте тело мое доспехами ратными, и, если я хоть малость отступлю от клятв моих, — залейте меня
живую волнами реки Волхова, я не стою земли.
И вся эта
живая красота будет потоптана жадностью. Какой тут смысл?
Рождается милый ребёнок; радуясь, растёт прекрасное дитя, и вот — пакостно ругается и горько стонет человек, бьёт жену свою, гасит тоску водкой.
— Вот, бабушка, — так начал мужик, — было времечко,
живал ведь и я не хуже других: в амбаре-то, бывало, всего насторожено вволюшку; хлеб-то, бабушка,
родился сам-шост да сам-сём, три коровы стояли в клети, две лошади, — продавал почитай что кажинную зиму мало что на шестьдесят рублев одной ржицы да гороху рублев на десять, а теперь до того дошел, что радешенек, радешенек, коли сухого хлебушка поснедаешь… тем только и пробавляешься, когда вот покойник какой на селе, так позовут псалтырь почитать над ним… все гривенку-другую дадут люди…
Нет, я мог бы еще многое придумать и раскрасить; мог бы наполнить десять, двадцать страниц описанием Леонова детства; например, как мать была единственным его лексиконом; то есть как она учила его говорить и как он, забывая слова других, замечал и помнил каждое ее слово; как он, зная уже имена всех птичек, которые порхали в их саду и в роще, и всех цветов, которые росли на лугах и в поле, не знал еще, каким именем называют в свете дурных людей и дела их; как развивались первые способности души его; как быстро она вбирала в себя действия внешних предметов, подобно весеннему лужку, жадно впивающему первый весенний дождь; как мысли и чувства
рождались в ней, подобно свежей апрельской зелени; сколько раз в день, в минуту нежная родительница целовала его, плакала и благодарила небо; сколько раз и он маленькими своими ручонками обнимал ее, прижимаясь к ее груди; как голос его тверже и тверже произносил: «Люблю тебя, маменька!» и как сердце его время от времени чувствовало это
живее!
Мы мертворожденные, да и рождаемся-то давно уж не от
живых отцов, и это нам все более и более нравится.
«Я рожу», — сообразила Ольга Михайловна. — Варвара, — простонала она, — но ведь он
родится не
живой!
Ящики в комоде были уже заперты, постель мужа прибрана. Не было в спальне ни акушерки, ни Варвары, ни горничной; один только Петр Дмитрич по-прежнему стоял неподвижно у окна и глядел в сад. Не слышно было детского плача, никто не поздравлял и не радовался, очевидно, маленький человечек
родился не
живой.
Пылкость стремлений сама по себе — вещь весьма похвальная и притом составляет в человеке не что иное, как простой признак
живой молодости, а характер, как все согласны, не
родится с человеком, а приобретается им во время воспитания, установляясь окончательно в последующих треволнениях жизни.